Нивелировано, застроено, заглажено
Эта бютт хоть и высока, но незаметна. Естественно, сюда школяры из Сорбонны убегали когда-то с занятий, запасшись кувшином-другим вина. Прятались в кустах от всевидящего взора профессоров, читали скабрезные латинские стишки собственного сочинения, мечтали о славе Вергилия, Апулея или, на худой конец, срамника и современника Бокациуса. Грезили, допив вино, что они на вершине горы Парнас. Ныне парижская парнасская гора и холмом-то не выглядит. И кустов нет. Все нивелировано, застроено, заглажено. Но жовиальность студентов былых времен прорывается сквозь плотную ткань жизни. Только не поднимайтесь, прошу, на верхушку «Башни Монпарнас» оттуда сквозь бензинную гарь видно исключительно Эйфелеву башню и Сакре-Кер. Нет, с Парнасского холма надо смотреть снизу вверх. Например, пристроившись на террасе одного из захудалых баров, каких много на rue de la Gaiete, «улице Радости».
И, наконец, последняя цель моего «альпинизма» в Париже это butte aux Cailles, «Перепелиный холм». От Монпарнаса сюда пойду пешком (не нырять же в метро, не трястись на автобусе). Спущусь по авеню Пор-Рояль, медленно поднимусь от площади Италии, обоняя запахи многочисленных китайских рестораций. И вверх по улице с дурацким названием Бобилло. Я на месте.
Перепела здесь давно перевелись и больше не оглашают окрестности своим несуразным щебетом и похрюкиванием. Но главное место этой возвышенности называется «площадь имени Поля Верлена», что совершенно правильно. Только здесь в Париже можно окончательно понять, что такое французская поэзия. Вокруг безмолвие. Иногда пробурчит автомотор или пронесется с треском заблудший мотоциклист. Площадь Верлена обрамляют пятнистые платаны, по небу с Атлантики тянутся влажные облака, старички играют в скверике в «петанк»: гоняют по только им ясным правилам металлические шары. А потом заходят в заведение на углу, в Chez Joe. Мне туда тоже надо. Не оттого, что горло пересохло после восхождения, но и нельзя миновать этот музей провинциальной парижской жизни. Еще несколько лет назад его хозяином был знаменитый в прошлом боксер-тяжеловес польского происхождения Joseph Starzynsky. На стенах висят фотографии его славных боев, под потолком пылятся перчатки, старички, отмыв руки после игры, пьют свой пастис и обсуждают политику. А также кто умер, кто родился.
У вас всего один день в Париже? Потратьте его, ей-богу, на Перепелиный холм. После этого серая роза с Лувром, Galeries Lafayette, Оперой, рю Сент-Оноре, супермаркетами, ресторанами и прогулочными катерами по Сене откроется для вас, как для желанного садовника. Поверьте бывалому русскому парижанину, засушивавшему этот цветок, сдувавшему с него пыль и вечно изумлявшемуся: почему же он вечно живой?