Недвижимость Франции

Как-то в разговоре с подругой Милой я вспомнила бальзаковский роман “Блеск и нищета куртизанок”, в частности судьбу куртизанки Н. Она была вынуждена прятаться от преследований и могла прогуливаться только тайно, в сумерках, в Булонском лесу. Там ее белый хрупкий силуэт увидел граф и влюбился насмерть, долго искал, сулил неслыханные деньги тому, кто поможет найти таинственную возлюбленную…

Я плохо помнила сюжет и забыла имена. Собственно, я и не читала романа. Но французское телевидение еще в застойное время по программе культурного обмена прислало нам многосерийную экранизацию, дабы познакомить широкого российского зрителя с бальзаковским наследием и французской культурной жизнью. Цензура пропустила фильм беспрепятственно, поскольку, видимо, по мнению идеологов застоя, фильм полностью разоблачал загнивающий мир аристократии и бедность этой культуры. Герои маялись от придуманных страстей и патологических желаний и реализовали их извращенчески. Впечатление и реакция у советского народа, казалось бы, должны были быть однозначны. Но помнится, вся страна с замиранием сердца смотрела, как после прогулки по Булонскому лесу граф бредил дивным белым образом. Мила была потрясена рассказом. Она начала меня умолять погулять по тому же маршруту. Где нашел один, там найдет и другой.

“Учти, роман окончился очень плохо”, – подчеркнула я, – “Героиня покончила жизнь самоубийством. Лучше вдохновляйся другими поэтическими источниками”. Все уговоры были тщетны, Мила грезила Булонью.

Мы в ответе за тех, кому подали безумные идеи. Поэтому, проклиная свою нездоровую тягу к цитатам, я отправилась с подругой в Булонский лес. Мила полностью подготовилась к прогулке – надела белое платье. Я чувствовала себя старозаветной маменькой с дочерью-невестой на выданье. Мы прохаживались по краю прудов, в которых плавали утки, и все это было очень похоже на пейзажи Измайловского парка. На лавочках и на траве сидели семьи, выехавшие в Булонский лес “на природу”. Бегали дети.

Мила нервно поглядывала по сторонам. Таинственной романтики, которая, по ее мнению, должна была сопровождать роковой поворот ее судьбы, не было и в помине. “Булонский лес очень разный”, – сказала она вдруг. – “Аристократический, спортивный, ресторанный, пикниковый, бродяжный, детский, музейный. Смотря с какой стороны подъедешь. Пойдем в дремучий”. И мы углубились в чащу.

Метров через пятьсот, когда лес перестал напоминать парк, впереди вдруг замаячили две мужские фигуры. Мила напряглась и попыталась быть как можно более естественной, что еще больше выдавало ее напряжение. Чем больше мы сближались, тем больше проявлялось в мужчинах что-то странное. Когда же мы поравнялись с ними, стало очевидно, что перед нами два представителя сексуальных меньшинств со всеми своими яркими признаками – в одежде, поведении и выражении лиц. Они шли, обнявшись, и пару раз поцеловались, не обращая внимания на нас. От этого зрелища настроение у Милы упало, и мы отправились домой. А по дороге нам встретился знакомый, который, выслушав нашу историю, удивился: “Вы не первый день в Париже и до сих пор не знаете, что в чаще Булонского леса встречаются “голубые”, а местные рестораны любит посещать мафия?”. Оказалось, что это общеизвестный факт, о котором путеводитель умалчивал.

Возвращение к природе

Как-то осенью у знакомых мне встретился восьмидесятилетний француз. Едва познакомившись со мной, он захотел брать уроки русского языка. Возраста он был самого преклонного, можно сказать, отходного в мир иной. И мне, откровенно говоря, его мотивы были непонятны. Размышляя над этим, я вспомнила исторический анекдот:

Вольтер был как-то в гостях у прусского короля Фридриха и в разговоре, не скрывая своей неприязни к немецкому, сказал, что язык этот настолько груб и резок, что, видимо, Бог, изгоняя Адама и Еву из рая, говорил именно по-немецки. Фридрих ответил, что в таком случае змей искушал Еву наверняка по-французски.

Следуя этой лингвистической раскладке: в раю говорят по-немецки, в аду по-французски, – можно было логически вывести, что в чистилище общаются по-русски. И старик, решила я, видимо, готовится к пребыванию в этой загробной области.

Мы договорились о первом уроке. Он встретил меня, посадил в свой “рено”. Замелькали парижские переулки, мы въехали в Булонский лес – в ту его благообразную часть, где взоры

Со свойственной французу экономией он дарил мне только Булонский лес. В поэтическом смысле, разумеется, потому что эта парижская достопримечательность принадлежит мэрии. А в фигуральном смысле лес был, наверно, уже тысячи раз подарен. Это оптимальный способ произвести впечатление на даму. Эффектно и бесплатно.

Правда, у меня мелькнула мысль, что старик все же может быть тайным обладателем этого места и теперь в припадке маразма действительно дарит мне его. Получить 1.834 гектара неопрятного лесопарка, нафаршированного собачками, спортсменами, устроителями пикников, сумасшедшими старухами, мафией, наркоманами, бродягами и педерастами – причем за все это я должна была бы платить огромный налог, как за владение частной собственностью…

Нет, было бы большим несчастьем, если бы подарок оказался реальным.

Ответным жестом я подарила ему Марьину рощу, от российской щедрой души добавив еще сибирскую тайгу. Старик присовокупил к своему дару Париж с ближайшими провинциями и Канарские острова. Я было преподнесла ему Северный Кавказ и Сахалин, но потом, чувствуя климатическую неравноценность обмена, прибавила еще и Кубу. Мы бросались географическими названиями, как дети фишками лото. Вокруг нас с деревьев сыпались золотые листья. И вдруг я поняла, что такое для него Булонский лес…

В древнем мире стимулом называли палку с острым концом, которым побуждали домашнее животное к движению. Для человека стимул – это укол его честолюбию и желаниям. В Париже для каждого человека есть свой стимул – афиша, где престижно видеть свое имя, реклама товаров, которые хочется купить; магазины, роскошные фасады домов, витрины хороших ресторанов. В молодости и в зрелые годы все это волнует. В старости же приманки молодости смешны. Мне стало ясно, что мой старик просто хочет снова превратиться в мальчишку, поэтому его и тянет брать уроки.

Париж приучает к красоте, но скоро приедается, как приторный торт. Видимо, этим и объясняется тяга пожилых горожан к Булонскому лесу, к истинной красоте природы. К миру, куда они скоро уйдут навсегда и растворятся без остатка.